Подкаст PRO_Одесса
January 4, 2022

Катерина Ножевникова о семье, ценностях, формировании себя, работе и срыве | Подкаст PRO_Одесса

Говорят «равнодушный человек — мёртвый человек». Катерина Ножевникова — самая живая одесситка, основательница одного из самых влиятельных благотворительных фондов «Корпорация Монстров», который уже много лет помогает малообеспеченным семьям и деткам, а с 2020 года — людям, пострадавшим от пандемии коронавируса.

Полное интервью вы можете послушать в подкасте PRO_Одесса.

Слушайте сейчас:

🎧Apple Podcasts https://apple.co/3pTEsZ9

🎧Google Podcasts https://bit.ly/3fLIehr

🎧SoundCloud https://bit.ly/3GTj0JW

Владимир Зеленский наградил вас орденом княгини Ольги ІІІ степени. Где он стоит?

Во-первых, я скептически отношусь ко всем наградам и первый год нашей деятельности отказывалась от них. Орден в Киеве. Я ещё не поехала за ним, его должны передать сюда – в Одессу.

Получать награды от государства за то, что мы, в какой-то степени, выполняем его работу —  это достаточно странный процесс.

А что вы вообще чувствуете, когда вас награждают?

Ничего. Скорее даже неловкость. Понимаете, награды наградам рознь. Если награду нам даёт, например, больница, которой мы помогли — это очень круто и приятно. Это оценка нашей работы и всех тех, кто стоит за нами. С государственными наградами у меня отношения  довольно сложные. Если говорить конкретно об этой — я не отказалась только потому, что мне рассказали как принимали решение. Во-первых, очень много людей проголосовало, чтобы это случилось. Во-вторых, это, как не странно звучит, помогает работе фонда. Для очень многих доноров присутствие в нашей жизни наград почему-то имеет большое значение.

Я не поехала потому, что не люблю все эти пафосные церемонии. Передадут и он будет лежать как и все, в основном, награды — у моих родителей.

«В тот день, когда я впервые помогла молодой маме вещами, вся моя жизнь перевернулась. Я жила в своём мире: путешествия, гулянки, дорогие вещи. Знаете, мы все живем в каком-то своем социальном кругу. Мне казалось, что все так живут. Честно, я не могла даже представить, что есть люди, у которых нет крыши над головой, еды; что есть мамы, которые не могут одеть своего ребёнка, накормить. Для меня это стало открытием. И с тех пор я помогаю людям».

Вы очень близко воспринимаете горе чужих людей. Листая ваш Facebook, видно, как искренне вы радуетесь, когда кому-то помогаете, насколько вы переживаете, когда кому-то нужна помощь: даже можете «топить» против власти, если видите, что она бездействует. Как вы морально выдерживаете это?

Именно то, что это не стало работой — одна из составляющих успеха нашего фонда. Это достаточно тяжёлая работа, но — это до сих пор часть меня, часть моего характера, я искренне переживаю за каждого нашего подопечного. Я научилась выстраивать границы, ведь то количество боли и горя, которое проходит через нас каждый день — не легко принимать.

Многие думают, что мы идём на работу, как на Голгофу и несём какой-то крест. Нет, это не так. Я каждый день ценю и получаю, в первую очередь, удовольствие от своей работы.

С другой стороны, эта работа даёт нам намного больше положительного, чем отрицательного. Только здесь я научилась ценить жизнь – как бы это пафосно не звучало – на 1000 процентов. Как я тогда не знала, что у некоторых нет дома над головой, также мы не осознаем, насколько круто, когда ты просыпаешься утром, и у тебя есть две ноги, две руки, ты слышишь и видишь.

К чему стремится человек? Быть счастливым. Но мы не ценим то, что у нас есть. А находясь каждый день на работе, пропуская через себя тысячи тяжёлых судеб и сравнивая со своими неприятностями, я себя останавливаю и говорю: «Оглянись вокруг. Ты знаешь, как живут другие люди, в какой беде оказываются».

Пару лет назад я ездила в Киев на курсы руководителей благотворительного фонда. И одна из коллег мне сказала: «Удивительная штука, Ножевникова — ты всё делаешь неправильно, с точки зрения азов благотворительности и каких-то правил. Но, почему-то, это работает«. И я более чем уверена, что это сработало именно потому, что мы с утра до вечера пытались донести тем, кто нам помогает, что мы делаем и как мы делаем. На это тратилось огромное количество времени, но оно сработало. Искренность и честность. Мы никогда не изображали из себя то, чем не являемся. В благотворительности есть перекос, опасность свалиться в патетику (пафос). 

Согласна, есть очень тонкая грань, когда волонтёры скатываются, становятся политизированными, начинают сотрудничать с властью, поддерживать чьи-то интересы. У вас много подписчиков, вы, в какой-то степени, лидер мнений.

Когда я была волонтёром, мы сталкивались с этим достаточно часто. Было много предложений. Я категорически отказывалась от этого и говорила, что лучше я буду искать 2 тысячи людей, которые дадут маленькие суммы, чем возьму у кого-то одного и буду представлять его интересы. Мы на этой позиции стояли всегда и продолжаем это делать. Не потому что я считаю, что политикой нельзя заниматься, мы все, так или иначе, в неё включены. Но «Корпорация монстров» стоит обособленно, никогда никого не подвигает.

Я отстаиваю исключительно право пациента на качественную медицинскую помощь. Я буду делать это всегда, за мной никто не стоит.

Наш фонд: я и трое моих подруг. Мы советуемся, но последнее слово всегда за мной, на меня никто не может давить. Поэтому, если я считаю, что право пациента ущемлено —  выхожу и говорю об этом. Люди знают, что я никогда не «топлю» за того или иного чиновника, политика. У нас есть своё собственное мнение.

«Люди, которые сознательно не выполняют свои обязанности, вызывают у меня чувство приближающееся к ненависти. Иногда я могу влезть в какой-то конфликт. Я понимаю, что это тратит очень много энергии и сил. Эта борьба с «ветряными мельницами», но иначе это пока не работает».

Вы упомянули, что у вас 13 летний сын. Как вы успеваете проводить время с ребёнком и какие качества вы в нём формируете?

С рождения и до девяти лет он провёл жизнь со мной: везде ездил, был у нас на складах, катался со мной по больницам. В него заложен базис, у него есть правильные понятия о том, что такое «эмпатия», как нужно относиться к людям и к окружающему миру. Сейчас я его отпустила для того, чтобы он учился, дружил, гулял, играл в компьютерные игры, занимался спортом. Меня часто спрашивают: “Должны ли школьники и студенты заниматься волонтёрством?” Я считаю, что человек должен сформироваться прежде, чем он придет в эту отрасль. Безусловно, мы подаём пример своим детям. Но, таскать их с утра до вечера и навязывать — вызовет только отторжение. Я у своего малого это тоже заметила, в какой-то момент он начал возмущаться: “Я не хочу!”. Сейчас,  кстати, ему это время со мной не так уж и нужно. Пандемию мы не считаем, я благодарна его отцу за то, что он включился в этот процесс и, по сути, какое-то время они жили вдвоём.

А в учёбе нет к сыну особого отношения из-за того, что его мама  —  Катерина Ножевникова?

Это больная тема для меня. Потому что я, на самом деле, очень не публичный человек. И так случилось, что когда я им стала, оказалось, что мне это тяжело даётся. Знаете, есть люди, которые очень любят давать интервью, чтобы в телевизоре оказаться.

Я 8 лет не могу привыкнуть к камерам, мне это не нравится. Я хожу только тогда, когда это важно для наших пациентов: как, например, в истории с пандемией. Чаще всего я отказываюсь и придумываю всё что угодно, только бы не попасть в этот «ящик». Я сама телевизор много лет не смотрю и не очень его люблю, но понимаю, что для работы фонда это, конечно, важно.

«В прошлом году, когда началась пандемия, я чуть не закрыла фонд»

Моему отцу 81 год и за ним следили на Новом базаре, чтобы сфотографировать без маски. Эта история меня просто выбила из себя. Когда говорят обо мне — меня это, честно говоря, мало трогает. Кто-то вообще считает, что раз я руковожу благотворительным фондом — я должна ходить в пакете из-под McDonald’s. Или, например, была ситуация, когда мы в Киеве ели бургеры, к которым дают чёрные перчатки. Выставили фотки и меня закидали комментариями, как я могу такое есть в ресторанах, когда люди голодают. Но к этому я привыкла, хоть мне это и совершенно не понятно. Я очень чутко отношусь к чужой личной жизни и мне никогда не придёт в голову не только публично обсуждать чью-то жизнь, но и даже в это влезать. А тут, вдруг, сотням тысячам людей стало важно, в чём я одета, где я ем. Вначале это вызывало улыбку, потом – лёгкое раздражение, а сейчас я понимаю — это просто побочный эффект. Например, когда ко мне раньше приходили волонтёры, я сама интересовалась материальным положением. Потому что он тратит 20 часов своей жизни на волонтёрство — а это бесплатно. Тогда возникает вопрос, на что же он живёт? Поэтому, когда ко мне появился интерес у людей, я начала рассказывать, как я живу, за чей счёт я живу. Но когда они стали переходить границу — уже перебор. Поэтому, когда вся эта ситуация случилась с моим отцом, в какой-то момент я дрогнула и подумала: «Наверное, я закрою всю эту историю, потому что они полезли уже слишком близко». Но потом мы сели, поговорили и успокоились».

Какие у вас взаимоотношения с органами местного самоуправления и властью в целом? Собираетесь ли вы в политику и как относитесь к волонтёрам в политике? 

Отношения сейчас более менее наладились, но они всегда очень напряжённые. Я стараюсь, чтобы у меня с ними не было никаких отношений это — идеальный вариант. Я бы очень хотела дожить до того момента, когда бы мы не делали за них их работу и вообще с ними не контактировать. У меня сложные отношения с людьми, которые во власти. Когда они туда попадают, большинство из них делают какую-то лоботомию.

Когда Саакашвили к нам пришёл в домик на проспекте Шевченко, зашло много ребят с горящими глазами. С одной стороны, это очень забавно, а с другой – я с грустью наблюдала, как эти люди превращались в «человек-костюм».

В начале пандемии было очень жёстко и с областной, и с городской властями, потом и с властью страны. Мне не нравится, но я вынуждена работать с ними. Сейчас мы пришли к какому-то консенсусу, они слышат и, самое главное, перестали заниматься тем, чем занимались в 2020 году, когда на «белое» говорили «чёрное». Дружить я, вряд ли, с ними буду. У нас ровные, холодные отношения. 

Вы сказали, что не смогли бы работать под чьим-то началом, так как у вас сложный характер. Какая вы, как руководитель?

Со мной сложно работать, я очень требовательный начальник. Понимаете, я сама всё делаю: я сама перебирала вещи, делала ремонт, красила и сама продолжаю делать это сейчас. Проблема моих сотрудников в том, что не все из них могут работать 24/7 и раньше это меня сильно раздражало. Но мы это прошли, я эту проблему у себя в голове решила. Наконец-то приняла, что есть люди, которые не могут работать, мне раньше это казалось ленью, сейчас, на 8-9 году, я приняла, что все люди разные. Моё счастье в том, что все сотрудники, которые у нас сейчас работают, пришли когда-то волонтёрами, много лет работали бесплатно. Они знали, куда идут, они пришли по зову сердца и остались. Честно говоря, были периоды, когда я была жёсткой, я могу. Сейчас мы наладили работу, и я даю им больше свободы. Раньше мне нужно было всё контролировать, проверять каждый шаг. Естественно, так нельзя делать. У нас только один человек уволился и по соглашению сторон. Он просто не выдержала этого ритма. Тогда как раз началась пандемия. А так, все мы — семья.

Не знаю, почему у других не выходит. Но, но у нас вышло. Потому что первое железное правило — никогда не врать. Даже, если хреновое происходит, всегда пишется как есть. Никогда не подстраиваться ни под кого. Если надо и за этим стоит реально жизнь пациента — пойти воевать и озвучивать это прямым текстом. Естественно со мной пытались договариваться. Наша любимая тема — когда нам откаты предложило похоронное бюро.

Кто или что сформировало в тебе такие качества и сильный характер?

Папа. Абсолютно удивительный человек, не потому что он мой папа. Он фантастически честный человек. В юности мне казалось, до патологии. Мы с ним много спорили и ругались, был период, когда я ушла из дома. У него золотые руки, он умеет делать всё. Жили мы очень скромно, у папа всю жизнь плавал и единственное, что он привозил с рейса — это канаты, которые списывались с судов для строительства. А мы с сестрой хотели жить как все: хотели джинсы, жвачки. Он всегда всем помогал. Я даже помню, как в 16 лет я сказала: “Ты всем помогаешь, тебя дома нет. Лучше бы ты нам помогал!” Тут ещё такой момент, папа очень хотел сына, а всё время рождались дочки. Когда я родилась, им уже было по 40 и понятно, что детей уже не будет. И видимо папа решил, что реализует во мне свою мечту о сыне, так он меня и воспитывал. Я всегда была с ним, он учил меня водить, когда мне было девять и я не дотрагивалась до педали. Он учил меня стрелять, обращаться со всеми инструментами, держать дрель. Вот и вырастил. Определенные проблемы от этого, конечно, у меня тоже есть. Это не всегда мне помогало по жизни, но всегда помогало по работе. Потому что Ножевников всегда говорил: “Если ты что-то начал делать, ты должен довести это до конца”. Опаздывать у нас было не принято. Минута опоздания — катастрофа. Мы неслись с сестрой, ломая ноги. Поэтому у меня до сих пор болезненное отношение ко времени, я ненавижу, когда люди относятся неуважительно к моему и к своему времени в том числе. Это всё оттуда. И, самое главное — он никогда не учил нас этому, он просто жил рядом с нами, а мы это видели.

Какие предложения были у Катерины? Почему она не пошла в депутаты «всех мастей», когда фонд переедет в, подаренный ему, Замок Монстров, об откатах, внутренних правилах фонда и многом другом — в подкасте PRO_Одесса.